qebedo (qebedo) wrote,
qebedo
qebedo

Category:

Терситея (продолжение)

Хуже всех поступил Менелай (скорее всего, будучи в постоянно взвинченном состоянии, его нервы просто не выдержали), который начал кричать, что покойник не заслужил достойного погребения, и его надо выкинуть на потраву псам и коршунам. Тевкр, никогда прежде не показывавший особой решительности, внезапно схватил царя Спарты за шиворот и вытолкал взашей из палатки, а потом стал дерзить Агамемнону. Сбежались многие вожди, Менелай бился в истерике снаружи, Агамемнон потел и наливался кровью, готовясь снова зареветь, как бык — короче, назревал крупный скандал с непредсказуемыми последствиями.
Но тут заговорил Одиссей, ловко выворачивая слова — его, дескать, никто не заподозрит в особой любви к покойному, но поскольку тот был прославленным героем и великим человеком, то даже он, Одиссей, будет настаивать, что такой герой нуждается в положенном ему погребении, каковой бы ни была его кончина. В итоге Агамемнон, пыхтя и с трудом выплевывая каждое слово, приговорил, что Аякса Теламонида похоронят, но не на костре, как павшего в бою воина, а в гробу, как самоубийцу. Что и случилось — величайший, после Ахиллеса (и намного его превосходивший в душевных качествах) герой Греции был зарыт в землю без особых почестей и без игр. Войско печалилось и роптало, троянцы, скоро обо всем пронюхавшие, ликовали — смерти Гектора, Пентесилеи и Мемнона вполне уравновешивались гибелью Ахиллеса и Аякса Большого.
В превеликом раздражении встретился я с Артемидой и спросил, когда уже эта чертова война закончится, и почему вместо Аякса нельзя было сразу свернуть голову Агамемнону, после чего все с радостью бы разъехались по домам? Богиня надула губы, демонстрируя сугубую серьезность, и важно мне рассказала — именно что сам Зевс уже порядком утомился всеми этими смертоубийствами (сколько можно кидать жребьи, выбирая, чья возьмет — Гектора или Ахиллеса, Пентесилеи или Ахиллеса, Мемнона или Ахиллеса...), и она уже вложила в голову Калханта оракулы, которые мы услышим завтра утром. Напоследок мне было велено не высовываться — у меня после войны будет много дел, но всему свое время...
Наутро же Калхант, собрав малый совет, заявил, что ему было три оракула. Во-первых, малый совет после смертей Паламеда, Ахиллеса и Аякса Большого сильно сократился, а дела войска требуют всё тех же хлопот. Посему надо включить вместо Аякса Большого его побратима, Аякса Малого (с этим особо спорить никто не стал — из-за злого языка, а пуще того из-за змея с собаку, не отходившего от него ни на шаг, сына Оилея в войске побаивались, и потому он имел нужный авторитет), на место Ахиллеса — человека, чье имя он назовет чуть позже (многие напряглись), а на место Паламеда — меня. Агамемнон, Менелай и Одиссей тут же вскочили и наперебой заорали, что Терсит — первый лишь в поносной брани. Но Нестор напомнил, что я — родич Диомеда, оставшегося ныне сильнейшим бойцом войска; Диомед с ним согласился и спросил — кто тут против его родича? Идоменей, всё еще гадавший, как его голос за Аякса превратился в голос против, промолчал; а Калхант сурово вопросил: кто тут вообще намерен спорить с волей Зевса, Аполлона и Артемиды (ну, хоть с ней он не ошибся)? Последним доводом стало напоминание Нестора, что я еще при Паламеде насобачился резать и делить пайки (которые, кстати, с тех пор обильнее не стали), а также утихомиривать тех, кому сие не нравилось. Оказавшись в меньшинстве, мои недоброжелатели утихли, и за мной послали. С тех пор я сидел на всех заседаниях малого совета с весьма, признаюсь, самодовольным видом — мне доставяло бездну удовольствия думать (а часто и распускать язык), сколь неприятно мое присутствие этим людям.
Второй оракул Калханта касался как раз оставшегося в малом совете места, ранее принадлежавшего Ахиллесу — его должен был занять воин, без которого Трои не взять. Точнее говоря, не взять ее было без лука и стрел Геракла, но поскольку владел ими Филоктет, оставленный нами на Лемносе с его незаживающей раной (да и никто, кроме него, не смог бы это лук натянуть, не то чтобы стрелять из него), то надобно отыскать его, исцелить и привезти в лагерь. Ну а третий оракул Калхант обещал сообщить после прибытия Филоктета.
Вызволять Филоктета отправились Диомед и Одиссей — как любимчиков Афины, их теперь всегда посылали на общие задания, хотя их взаимная неприязнь росла всё больше. Прибыв на Лемнос, они нашли Филоктета бодрым, хоть и продолжающим страдать от раны, но наотрез отказывающимся помочь тем, кто убил Паламеда и довел до смерти Аякса — слухи добежали сюда раньше корабля Диомеда и Одиссея. И тогда царь Итаки поступил по-своему — попросту украл лук и стрелы, намереваясь уплыть с ними под Трою, но был остановлен (не без применения силы) Диомедом, которым вдруг овладел приступ честности (мой двоюродный племянник не был человеком лживым — просто часто поддавался низким страстям и темным порывам, но всегда предпочитал дерзость изворотливости). Назревал большой скандал, но тут Филоктету явился во сне Геракл, уже бог, и недвусмысленно отправил под Трою, насочиняв много пафосной ерунды в своем ключе, вроде «я взял и разрушил этот город в первый раз, тебя же судьба обрекает подвиг мой повторить моим же оружием», и т.п. В общем, Филоктет приплыл с Диомедом и Одиссеем в лагерь, где Махаон и Подалирий довольно быстро справились с его раной.
Едва встав на ноги, Филоктет громогласно вызвал на поединок Александра, который имел дерзость и не имел ума на него согласиться. Поединок лучников, причем таких, каждый из которых считался лучшим — такого, честно говоря, не видел никто до того, да и, думается мне, не увидит и после. Хотя, если говорить по чести, соревновались не они, а Артемида и Аполлон. Иначе чем объяснить то, что первой из знаменитых стрел Геракла, никогда не бивших мимо цели, Филоктет умудрился промахнуться? Аполлон отвел ее, как отвела и Артемида первую стрелу Александра. А затем другу помог Геракл, схвативший со всей силы своего божественного брата за его длинные волосы и оттащивший от троянца. Так что вторая стрела Филоктета впилась Александру в руку, после чего он уже не мог отвечать на выстрелы врага — третий в глаз, четвертый в лодыжку.
Всем, даже троянцам, было известно, что стрелы Геракла навсегда отравлены кровью лернейской Гидры, и потому смертельны. Но греки не догадывались о том, что на горе Ида жила нимфа Энона, бывшая первая возлюбленная Александра, которая могла исцелить любую рану — такой у нее был дар. Именно к ней принесли сыновья Приама умирающего брата, но из-за жгучей ревности к Елене богиня отказалась его лечить, и троянец умер в ту же ночь. Говорят, под действием любви и жалости Энона раскаялась и прибежала с лекарством, но было уже поздно, и безутешная нимфа бросилась в его погребальный костер... По мне, так уж больно душещипательная история, но многие троянцы клялись, что именно так всё и было.
Смерть Александра потрясла троянцев — для тех, кто стоял за продолжение войны, он и был самой войной, ее причиной, началом и тем, на чем она до сих пор держалась, особенно после смерти Гектора; а те, кто желал мира, увидели и знамение, и повод к прекращению войны. Антенор с сыновьями, Панф и его сын Полидамант, Анхис и его сын Эней — все они потребовали, чтобы Елену, ставшую вдовой, отдали таки грекам вместе с казной и завершили тем войну. Но красоте дочери Леды и Зевса было написано сгубить Трою, и эту судьбу ничем изменить было нельзя. Влюбленный в Елену Деифоб взял ее силой и сделал своей женой, а поскольку после смерти Гектора и Александра он стал наследником Приама, то его голос перевесил в совете, так что войну решено было продолжать.
Но всё это разозлило Гелена — то ли он сам хотел Елену, то ли наконец понял, что дело троянцев проиграно до конца (а нам потом говорил, что его возмутило подлое убийство Ахиллеса и осквернение храма Аполлона), и он покинул город, поселившись на Иде. Именно там его и велел отыскать Калхант, сообщийвший нам наконец третий оракул — лишь Гелену известны предсказания о том, что нужно сделать, чтобы разрушить Трою. Сына Приама немедленно схватили и привели в малый совет, где он, поотпиравшись для приличия и выторговав себе жизнь и безопасность, рассказал о двух прорицаниях, данных ему Аполлоном. Во-первых, нужно было выкрасть из храма Афины в городе Палладий — статуэтку богини, гарантировавшую неприступность стен. Во-вторых, требовалось привезти в лагерь любую кость Пелопа — прадеда Агамемнона и Аякса. В-третьих, для окончательной победы в ряды войска должен был встать сын Ахиллеса.
Вот-вот, и мы все тогда не то слово, что удивились — оторопели. Какой сын, откуда? Молодчик умер, едва перевалив за двадцать пять, из которых последние лет десять провел в сборах и походах — на виду у всей Греции. Ни от Диомедеи, ни от Брисеиды у него детей не было, а кроме них Ахиллес путался разве что с Патроклом и Антилохом, но от этого в принципе на свет ничего и никогда не могло появиться. Если только... Да, все мы, кто в своё время плавал на Скирос за юным Ахиллесом, вспомнили Деидамию, дочь Ликомеда, слишком часто падавшую в обмороки. Ну конечно же — подросток-развратник, пока прятался от своей судьбы на женской половине, обрюхатил царскую дочку. И на Скирос тотчас же полетел корабль с Одиссеем и Фениксом, бывшим воспитателем Ахиллеса. Ждали мы их с нетерпением, потому что, честно говоря, всем эта война уже порядком осточертела.
Тем более что на помощь Трое явился очередной сильный союзник. Царь Мисии Телеф, сын Геракла, тот самый, что был ранен Ахиллесом и им же исцелен, показавший войску путь под Трою, умер, и его трон унаследовал сын Еврипил. Мать его Астиоха, как я уже упоминал, была сестрой Приама, и брат послал ей знаменитую драгоценность — золотую виноградную лозу, которую Зевс отдал Лаомедонту в возмещение за похищенного на небо сына Ганимеда. Прельщенная ею, Астиоха уговорила своего сына отправиться под Трою и помочь дяде сильным войском.
Нашествие мисийцев стало таким же тяжким испытанием, как до него прибытие амазонок и эфиопов. Как все Гераклиды, Еврипил отличался силой и искусством в бою, и сразил красавца Нирея с Книда (отвергшего посягательства Ахиллеса со словами, что он не мальчик Троил и сможет за себя постоять), беотийца Пенелея, который после смерти Терсандра (от руки отца Еврипила — Телефа) был предводителем фиванцев, и что хуже всего для войска — врачевателя Махаона, решившего отчего-то поразить всех нас еще и воинским искусством. Рать наша снова прижалась к кораблям, и в который уже раз не чаяла спасения, разве что восстанут из могилы Ахиллес или Аякс...
Они оба, конечно, лежали в своих могилах, но с моря причалил корабль, откуда соскочили Одиссей, Феникс и рослый рыжий ребенок в конопушках, на котором был надет доспех, слегка ему великоватый. Едва коснувшись песка, этот мальчик издал дикий крик, заставивший оледенеть сердца обоих ратей, и бросился в бой, просто сшибая троянцев по пути, как кегли, пока не добежал до Еврипила. Гераклид не успел ничего — едва он поднял щит, как медное жало копья его противника уже вылетело меж его лопаток, трепеща и разбрызгивая вокруг кровь. Еще один дикий крик сотряс окрестности, а потом к ужасу всех, кто это видел, залитый кровью врага мальчик пустился в пляс, как был, в полном вооружении. Это сейчас пирриху танцует каждый юнец, выпив вина в гимнасии, а тогда мы это видели в первый раз, и жрелище было жуткое.
Это был Пирр («Рыжий»), сын Ахиллеса, окрещеный в тот день Фениксом в «Нового Воителя» — Неоптолема. Ахиллес, Аякс, Мемнон — каждый из них был дюжим детиной, сильным и статным, а этот и в самом деле был мальчишка одиннадцати лет, на вид как все мальчишки; но в бою он превращался в неистового зверя, ни на миг не колебающегося и не ведающего жалости — как те маленькие собаки, которые впиваются в глотки больших зверей и рвут их. Нет, в его глазах никогда не светилось ни капли теплоты или человечности — это был хладнокровный и холодный, как рыба, убийца, видевший целью своей жизнь лишь месть за отца, причем месть всем — Приаму, Поликсене, Деифобу, троянцам, их союзникам и даже самому Аполлону.
Итак, сын Ахиллеса уже был в лагере, и оставалось выполнить еще два оракула. Лопатку Пелопа с большими почестями и помпой привезли из семейного храма Атридов и подвесили на самом видном месте в шатре Агамемнона (я всегда старался на совещаниях малого совета не садиться под ней, ибо всем известно — Атриды и сами себе, и всем вокруг несут одни несчастья, и, начиная с Пелоповых сыновей, никто из них не умер своей смертью). А затем Диомед и Одиссей отправились за Палладием — снова вдвоем, но кого еще, как не любимцев Афины, надо было посылать украсть ее изображение из ее же храма?
На самом деле, и это было страшной тайной, известной лишь малому совету, накануне к нам в лагерь пробрались Антенор и Полидамант, сын Панфа, которые от лица всех своих сторонников предложили помочь завладеть городом в обмен на сохранность их имущества. Жена Антенора, Теано, была верховной жрицей в храме Афины, и муж обещал, что она поможет выкрасть Палладий. Диомед ему поверил и просто вернулся с троянцами в город, но Одиссей заподозрил подвох и решил всё сделать сам. Для этого Эпей отстегал его кнутом, а затем одел во вретище, и так итакиец прокрался в город через сливную трубу. Его, конечно же, поймали и притащили в царский дворец, несмотря на крики, что он всего лишь беглый раб, который хочет скрыться от греков в Трое. На счастье Одиссея, его первым увидела Елена, признавшая бывшего жениха даже исполосованного кнутом и в рубище. Но поскольку ее нынешняя жизнь с Деифобом была царевне в превеликую тягость, она громко заявила, что не признает в нем никого из греков, и попросила сверкровь Гекабу отпустить несчастного грязного раба, что та и сделала, дабы не пачкать пол во дворце.
С такими превеликими приключениями добрался Одиссей в полночь к храму Афины, где его ждали Диомед и Теано. Получив Палладий, герои перелезли через стену в месте, указанном заранее Антенором, и потрусили в лагерь. Диомед нес статую, а Одиссей приотстал, замыслив что-то недоброе — внезапно выглянувшая из-за облака луна отбросила перед аргосцем тень человека за его спиной, занесшего для удара нож. Диомед отскочил, пнул растянувшегося на земле от неудавшегося удара Одиссея в пах, а затем связал и пинками погнал перед собой. Так они и явились в лагерь ко всеобщему удивлению. Но за время пути мой двоюродный племянник раскинул мозгами (всеми, которые имел) и понял, что свидетелей нападения у него нет, а в совете Одиссей, как всегда, сможет отбрехаться и еще, чего доброго, выставить его самого негодяем. Потому всем, разинувшим рты, Диомед заявил, что это была маскировка — они-де изображали хозяина-дарданца, поймавшего беглого раба и ведшего его назад в поместье, чтобы троянцы не заподозрили в них лазутчиков. Засим всё и закончилось — ликование от овладения Палладием охватило войско, и каждый радовался так, будто Троя уже была взята.
Tags: Терситея
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments