qebedo (qebedo) wrote,
qebedo
qebedo

Category:

Терситея (продолжение)

Потом были новые набеги на самые разные города и страны, столько, что и не упомнить. Но постепенно все места поблизости, где можно было разжиться продовольствием и фуражом, истощились, и кормить войско становилось всё сложнее. Паламед, отвечавший за снабжение лагеря, крутился и вертелся, как мог, и я ему помогал — с помощью Артемиды подсказывал места, богатые дичью (богиня нагоняла туда заранее всякого зверья), где можно было устраивать охоту. А еще я вместо него, охраняя деликатность и репутацию эвбейца, собачился последними словами с вождями по поводу урезания пайков — моя-то репутация к моим-то «за сорок» сложилась давно, и стать лучше ей не угрожало. Чего я только не наслушался тогда в свой адрес — косоглазый, хромоногий, горбатый, сутулый, плешивый, трусливый... Кое-какие рассказчики по пирам до сих пор повторяют это, искренне, похоже, веря в сей портрет. Ну да искать в их словах правду — всё равно, что нырять за жемчугом, знающий и искусный ныряльщик добудет, а все остальные лишь воды наглотаются.
В общем, воины роптали, как всегда, когда война добирается до их желудков. Вожди уходили в набеги по жребию, чтобы достать провиант. Как-то Одиссей отправился с одним кораблем к фракийским берегам, но через день вернулся ни с чем. Паламед, обычно терпеливый и вежливый, но в тот день раздраженный возрастающим ропотом, да и вообще Одиссея нелюбивший (взаимно, но итакиец ненавидел его в разы сильнее, как все тщеславные и самолюбивые люди), упрекнул соперника в никчемности. Хитроумный любимец Афины обиделся и заявил Паламеду, что никто не смог бы сделать больше. Разобиженные вожди загалдели и затрясли бородами, выказывая согласие со словами Одиссея. И Паламед вышел из себя — бормоча что-то вроде «некомпетентные деревенские дурни!», он собрал свой корабль и в течение часа отплыл в ту сторону, откуда прибыли итакийцы.А к вечеру следующего дня корабль Паламеда вернулся, доверху груженый припасами, захваченными с вражеских судов. Войско было в восторге, Паламеда несли на руках от корабля до шатра совета, а Одиссей был похож сразу на статуи Зависти, Гнева и Стыда. И, видимо, именно тогда его ненависть к Паламеду перешла грань разумного и заставила его действовать. Потому что через несколько дней ночные стражи разбудили участников малого совета и привели в какую-то лощину, где лежал труп убитого кем-то раба-фригийца, пытавшегося перебежать в Трою. В нем тотчас же опознали пленника из шатров Паламеда, и решили обыскать. Конечно же, на теле нашли письмо, в котором повествовалось о золоте, в обмен на которое Паламед обещал Приаму убедить войско снять осаду и возвратиться в Грецию.
Я не был участником малого совета, но в тот вечер мы засиделись у Паламеда, высчитывая недельный рацион и отыскивая способы его разнообразить разделить на как можно большее количество ртов, и потому я заночевал в шатрах эвбейцев. А когда поднялся шум, увязался за остальными и оказался на месте, где нашли мертвого фригийца. Как только Одиссей начал разглагольствовать о письме, я протиснулся вперед и прочел его. Это была не рука Паламеда, о чем я тут же заявил Агамемнону. Тот явно уже ополчился против своего постоянного соперника за власть над войском и особого вида, что услышал мои слова, не подал. Но тут же то же самое сказал Аякс Теламонид, а с его мнением не считаться никто никогда не рисковал.
Тогда Одиссей пошел в наступление. Если в письме говорится о золоте — давайте обыщем шатер Паламеда, предложил он. Если мы там ничего не найдем — он будет оправдан. Я заподозрил подвох, но эти благородные, прекраснодушные простаки, Паламед и Аякс, распаляемые один чистой совестью, а второй — слепой верой в друга, громко согласились с предложением царя Итаки. Шатер обыскали, и только у меня и Одиссея не было удивленного лица, когда под ложем нашли закопанный в землю мешок с золотом. Паламеда заковали в цепи и поместили под охрану. Малый совет должен был решить его судьбу в ту же ночь, пока слухи не распространились по всему войску — слишком уж популярен заключенный.
В шатре Агамемнона собрались Нестор, Менелай, Ахиллес, Аякс Теламонид, Одиссей, Диомед и Идоменей, а также прорицатель Калхант. Я набрался дерзости вдвое перед своей обычной нормой (друг у меня был один, и если я не сделаю ради него всё, что смогу — чего тогда я стою?) и ввалился в шатер. Отвечая на взгляды онемевших от изумления вождей, я нагло заявил, что поскольку Паламед еще не осужден, но не может присутствовать на совете, я буду представлять его и распоряжаться его голосом. Я не успел о чем-то конкретном договориться с Артемидой, лишь попросить ее помощи, но, кажется, она меня услышала — Калхант проговорил, что моя просьба справедлива. Однако Одиссей и Агамемнон возроптали, а остальные участники совета молчали, и меня таки вытолкнули бы взашей, если б не Аякс. Теламонид громко (а тихо он просто не умел, из его луженой глотки даже шепот звучал, как труба) сказал, что того, кто со мною не согласен, он сломает о колено. Принять брошенный им вызов мог только Ахиллес, но он молчал, так что я воссел на месте Паламеда и принял участие в заседании совета.
Сказано в ту ночь было много и разного, говорили Агамемнон, Одиссей (перечисляя «вины» и «дерзости» Паламеда), я и Аякс (напоминая те случаи, когда Паламед исправлял их ошибки и упущения), а также Нестор (который влезал со своим занудством всякий раз, когда обстановка накалялась, и давал время страстям немного утихнуть). Все остальные помалкивали, и не было ясно, что они думают о происходящем. Так что когда почти на заре Одиссей предложил наконец устроить голосование и каждому высказаться, напряжение повисло в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом.
Я и Аякс высказались за помилование Паламеда, потому что и записку, и золото мог подбросить кто угодно (выразительно глядя на Одиссея). Помявшись и прокашлявшись, Калхант в туманных выражениях, свойственных любому профессиональному прорицателю, заявил, что «кажется, ему был оракул — смерть Паламеда сильно затруднит положение войска» (видимо, Артемида всё же вовремя подоспела мне на помощь). Агамемнон проголосовал за смерть, и Менелай его поддержал, хоть и нерешительно заикаясь. Нестор снова говорил долго и нудно, но в итоге его речь свелась к тому, что в боязни принять решение неправильное он уклоняется от принятия решения вообще — да и оракул от прорицателя дело такое, что идти против воли богов неразумно. Ахиллес коротко и не поднимая глаз, присоединился к мнению Нестора — он явно не хотел ни ссориться с Агамемноном и Одиссеем, ни идти у них на поводу.
Я было воспрял духом, поскольку ни Диомед, ни Идоменей особо никогда с Паламедом не враждовали. Но я недооценил изворотливость Одиссея — сразу после Ахиллеса он взял слово и сказал, что ему тоже был оракул, от Афины, которая не сомневается в вине Паламеда. А поскольку Афина — богиня поважнее Артемиды, то лично он, Одиссей, будет слушать ее. Это был явный намек для Диомеда, который считал Палладу и своей покровительницей тоже, и всячески кичился тем, что является ее любимцем. Удар достиг цели — Диомед произнес лишь одно слово «смерть», но произнес его так громко и отчетливо, что услышали все.
Итак, расклад голосов был два против смерти Паламеда, четыре за нее и два воздержавшихся. Решающим оставалось мнение Идоменея. Присоединись он к нам с Аяксом — и с учетом колебаний Нестора и Ахиллеса смертная казнь не свершилась бы. То же самое произошло бы, раздели он сомнения Нестора и Ахиллеса. Но чужая душа — потемки, и мне до сих пор неведомо, почему именно Идоменей присоединился к Агамемнону, Менелаю, Одиссею и Диомеду. Судьба Паламеда была решена, ему предстояло умереть позорной смертью.
Я был в отчаянии, и даже просил Аякса силой вырвать нашего друга из рук стражей, посадить на корабль и отправить на родную Эвбею. И он даже был настолько безрассуден и убит горем, что  проложил нам путь в шатер, где его держали. Но в ответ на наше предложение Паламед лишь улыбнулся: прежняя рассудительность к нему вернулась. Во-первых, он не хочет остаток дней прожить в позоре — для большинства греков он предатель, а если еще и бросится в бега, то этим только усугубит ложное обвинение. Во-вторых, он не желает подвергать верной смерти нас обоих — «тебя, Терсит, осудят и убьют, не моргнув глазом, особенно за сегодняшнюю ночь, а тебя, Аякс, боясь твоей силы и любви к тебе войска, изведут злым наветом или ядом».
Ну что поделаешь с этими «культурными» греками — красиво умереть, рассуждая о справедливости и превратностях судьбы, им всегда легче, чем скрыться и бороться из-под полы за восстановление своего честного имени. Так что пока мы препирались с Паламедом, шатер окружили, и нам с Аяксом пришлось удалиться — он шел, как гордый боевой корабль, режущий носом зыбящуюся гладь бурного моря, я за ним как привязанная веревкой лодка, лавирующая между волн. А Паламеда утром казнили — забили камнями под глухой ропот войска и громко произнесеные им какие-то слова о справедливости.  Я не мог на это смотреть, и весь день провалялся в шатре у Фоанта, глуша себя вином; Аякс же сохранил мужество до конца, и после казни, презрев приказ Агамемнона оставить тело предателя без погребения, забрал его и похоронил, как полагается.
Так умер умнейший и достойнейший среди нас, убитый не вражеским оружием, не болезнью и даже не слепым случаем, а сраженный подлым предательством человека, который смог превзойти его лишь в коварстве и изворотливости.
Tags: Терситея
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments