qebedo (qebedo) wrote,
qebedo
qebedo

Categories:

Терситея (продолжение)

Когда я прибыл в Авлиду и услышал это, то тут же призвал Артемиду (для этого всегда достаточно было зарезать какое-нибудь не очень большое животное; она общалась со мной, потому что это ей нравилось, и размер жертвы значения не имел) и спросил, что она творит? Ифигения, которую я увидел тут, в лагере, была прелестной девушкой, чистой и прекрасной — что за кровожадное намерение убить ее? Артемида снова треснула меня черенком лука по лбу и терпеливо объяснила: тщеславный Агамемнон обещал Ифигению в жены Ахиллесу, эту милую девочку этому неуравновешенному и злому прирожденному убийце (со временем я убидился в правдивости этих слов). А она достойна лучшей участи, и потому во время жертвоприношения Артемида заменит ее на лань, а девушку перенесет в Тавриду — к скифам, которые богиню охоты почитают и для которых данная ею царица станет священной правительницей. Ну а еще это навсегда поссорит Агамемнона с Ахиллесом, потому что война должна быть долгой и упорной, а не быстрой и легкой, но это уже воля не ее, Артемиды, а самого Зевса.
Всё так и случилось. Агамемнон было уперся — и дочь жалко, и гневать Ахиллеса боязно. Одиссей тогда пошел на подлог — написал жене царя Микен от имени мужа, что Ифигения должна срочно сыграть свадьбу с Ахиллесом, иначе тот отказывается идти на войну. И Клитемнестра ему поверила, прислав дочь в Авлиду.
Тем временем войско умирало от скуки (с этой напастью справился Паламед, придумав игру в кости — и с того дня словно лихорадка сразила греков, играющих от света до света), а потом от мора — Артемида решила подстегнуть мучившегося совестью Атрида. Всё-таки для них, богов, жизнь простых смертных, не царей или героев, вообще не значила ничего, кроме игрушек, с которыми они обращались, как им заблагорассудится.
Но Агамемнон уперся, словно скала. Тогда меня осенило, и на очередном совете вождей, где снова все уламывали Агамемнона пожертвовать дочерью ради общего дела, я громко сказал, что если царь Микен недостаточно тверд, чтобы руководить войском, мы заменим его на Паламеда. Эта мысль неожиданно понравилась многим, и возгласы «Паламеда! Паламеда!» зашуршали по шатру от угла к углу и обратно. Такой поворот стал последним доводом, сломившим упорство Агамемнона (даже перспектива потерять дочь не смогла сломить его тщеславия), и наутро Ифигения была принесена в жертву. Каково же было всеобщее изумление, когда под ножом Калханта, который он всадил в девушку, забилась в агонии лань...
Постепенно страсти улеглись, задули попутные ветры, и мы наконец-то смогли отправиться в плавание, ведомые Телефом.
VI. Троянская война
И вот мы под Троей — спустя несколько лет, в течение которых многие до конца и не верили, что мы все туда попадем. И тут же оказалось, что троянцы эти годы зря не теряли. На берегу выстроилось войско, едва ли сильно уступавшее нашему.
Тут как раз стоит перечислить наиболее известных троянцев и их союзников, возглавивших противостоявшее нам войско. Из всего обширного выводка сыновей Приама (их много раз считали, сбиваясь, но кажется, их было около пятидесяти) характером, телесными силами, умом и упорством выделялись четверо, которым и принадлежала ведущая роль в совете и в бою.
Об Александре, или Парисе, я уже рассказывал достаточно. Истинным же вождем троянцев был его старший брат Гектор. Он не был неукротимее Ахиллеса, сильнее Аякса, умнее Паламеда или хитрее Одиссея, но изрядные доли талантов каждого из них сочетались в нем одном. А еще этот Приамид имел огромный талант поднимать дух своих людей — нескольких слов, брошенных им в гущу воинов хватало, чтобы из глубочайшего уныния вернуть их в боевое исступление и заставить идти в атаку. Он был благороднее всех героев, которых я видел по обе стороны этой войны — во всех смыслах этого слова.
Братья Гектора, Деифоб и Гелен, были как сила и разум. Деифоб, не столь могучий, как Гектор, и не столь искусный, как Александр, брал в бою напором, наскоком и упрямством, и тоже умел повести за собой людей. Гелен же был прорицателем, получившим свой дар вместе с Кассандрой, и потому его оракулы стали опорой совета и указующим перстом для войска.
Следующим человеком по влиянию и авторитету в Трое после ее царя был Антенор. Возраст не позволял ему сражаться, хотя его слово в совете было порой даже более веским, чем слово Приама. У него тоже было много сыновей, возглавлявших дарданцев — жителей царства, расселенных в окрестностях Трои. Среди них лучшими воинами были трое — Агенор (любимец Аполлона, который оберегал его в сражениях), Акамант и Архелох.
Третьим по весу и авторитету в совете был Панф, а среди воинов доблестью и искусством выделялись его сыновья — Полидамант, плававший с Александром в Грецию, умеющий не только сражаться, но и дать умный совет (которые Гектор всегда слушал, но не всегда им следовал), и Евфорб, человек искусный и ученый, математик и геометр.
Анхиз, сын Каписа, был потомком младшей ветви правящей династии Трои, ведя род от царя Троса. Он был стар и жил в Дардании, владея многочисленными землями и стадами. Единственным стоящим событием в его скучной жизни стала любовь Афродиты, от которой родился сын Эней. Сначала они оба не участвовали в войне, потому что Анхиз не любил Приама, но после того, как Ахиллес напал на гору Ида, где Эней пас стада отца, им пришлось укрыться в Трое. И с тех пор войско Приама обрело бойца, равного Гектору по силе, но превосходящего его в божественной помощи, ибо мать Афродита бросалась даже в гущу битвы и заслоняла его своим телом, если Энею грозила серьезная опасность.
Среди союзников Трои самыми многочисленными и стойкими были рати царей Ликии — Сарпедона, сына Зевса, и его кузена и соправителя Главка; оба они были внуками знаменитого Беллерофонта, убийцы Химеры. Сарпедон слыл сильным бойцом, особо уповавшим на мощь своего копья и крепость доспеха. Главк же выделялся ловкостью и способностью выбрать верный момент для удара. А их родственник Пандар был одним из лучших лучников троянской рати, уступавшим разве что Александру; свой лук он получил от самого Аполлона.
Но более всех в первых рядах троянцев и их союзников, когда мы увиделись с ними впервые, выделялся Кикн, сын Посейдона — отец наделил его кожей, неуязвимой для любого оружия, что придавало ему немеряно дерзости.
Не все оракулы влагались в наших прорицателей Артемидой. Ее брат Аполлон помогал троянцам и покровительствовал Александру, а потому через какого-то гадателя распустил слух, что первый, кто ступит на землю Троады, погибнет. И потому, когда наши корабли причалили, возникло замешательство — никто не торопился прыгать на берег. Одиссей снова решил сжульничать, скинул на берег свой щит и прыгнул на него. Но когда кто-то прыгает на щит, это довольно трудно не заметить, и многие вокруг разгадали эту хитрость. Троянцы меж тем приближались к кораблям, и некоторые их дроты уже подлетали довольно близко.
Я знал про оракул, и кое-что придумал заранее. На кораблях были корзины, в которых выращивали лук, чеснок и прочую зелень, чтобы каждодневно иметь ее свежей. Я набрал оттуда немного земли и всыпал себе в сандалии, под ноги. Так что, спрыгнув на песок, я оставался на земле Греции — жульнически, конечно, но с прорицаниями и прорицателями, которые сами первые жулики и есть, иначе вообще не справиться. Но, в отличие от Одиссея и его щита, никто этого не видел, греки поверили, что проклятие падет на меня, и дружно сиганули с кораблей. Первый был Протесилай из Филаки, ему так нетерпелось ринуться в бой, что он налетел на троянцев в одиночку. Так что когда Ахат, друг Энея, сына Анхиза, всадил в фессалийца копье, взятое у друга, по самое то место, за которое держал, люди Протесилая даже не успели до него добежать.
Ну вот рати сшиблись, закипел бой, и с обоих сторон стали падать раненые и убитые. Погибло два-три сына Приама (не самые знаменитые, а поскольку их у него было полста, то и имен-то теперь никто не вспомнит), но Кикн клал наших воинов без счета, а они тщетно старались причинить ему вред дротами, копьями, мечами или стрелами. Сам Ахиллес, бесполезно метнувший два дрота, застыл в нерешительности, и тогда я из-за спины крикнул ему: «Забей его древком!»
И в самом деле, силищи в руках у сына Пелея было намного больше, чем ума в голове, и он так хватил Кикна древком своего знаменитого ясеневого копья, которое мог поднять лишь сам Ахиллес, что раздался громкий хруст. Несколько следующих ударов превратили Кикна в кровавое месиво. Троянцы дрогнули, рассыпались и стремглав бросились в город.
Так началась война с Троей. Мы быстро убедились в том, что стены ее неприступны (тот участок, что строил Эак, и о котором от отца знал Теламон, был сильно укреплен и перестроен, к тому же неусыпно охранялся), а закрома — полны. Многочисленные рати союзников троянцев исключали победу в общем штурме и делали весьма проблематичной победу в поле, если бы вдруг они на него вышли. Потому Паламед озвучил общее мнение — нужно выстроить укрепленный лагерь и держать Трою в блокаде, а усилия сосредоточить на разорении союзников дарданцев. Так мы одновременно заставим их рати уходить на защиту своих земель и истощим торговлю и запасы подданных Приама.
Первое нападение случилось на Неандр, город Кикна. Его жители решили сдаться без боя, разорвав союз с Троей и отдав в заложники царевичей Кобиса и Кориана, а их сестра Главка стала наложницей Аякса. Затем Теламонид напал на Херсонес и принудил к сдаче; там ему в плен достался сын Приама Полидор, отданный царю на воспитание. Оттуда Аякс вторгается во Фригию, убивает в бою царя Телевта и берет в плен его дочь Текмесу.
Ахиллес тем временем напал на гору Ида, где Эней, сын Анхиза, пас стада своего семейства, гнал пастухов до города Лирнес, который и разрушил. Энея спас Зевс, в ноги к которому бросилась, спасая сына, Афродита, но погиб сын Приама Местор. Затем Пелид атаковал Лесбос, разграбил его, убил царя Форбанта, а дочь его Диомедею сделал своей военной добычей. После чего разоряет Скир и Гиераполь, чем принудил многие соседние племена отказаться от союза с Троей и принести ему дары и клятвы. Затем вождь мирмидонян отправился в Киликию, где убил царя Эетиона и пленил его жену Астиному, дочь Хриса, которую чаще звали по отцу Хрисеидой. Оттуда Ахилл напал на лелегов и их город Педас. Тамошний царь Брис покончил с собой, его сыновья пали в бою, а дочь Гипподамия (называемая Брисеидой) стала очередной наложницей сына Пелея.
Совершив все эти подвиги, груженые добычей, словно мулы, флотилии Ахиллеса и Аякса возвратились к войску под Трою. Тут всё добытое ими разделили по долям между остальными. В награду за успешный набег Текмеса осталась за Аяксом, Диомедея и Брисеида — за Ахиллесом, а Хрисеида была отдана Агамемнону в счет его доли как верховного предводителя.
Когда же в стане появился пленный Полидор, то амбиции вождей разыгрались не на шутку. На малом совете решили отправить в Трою посольство, чтобы потребовать в обмен на сына Приама Елену и похищенные сокровища. Потому что добычи уже было награблено немало, а продовольствие в лагере шло на убыль, и стало похоже на то, что скоро придется затянуть пояса. Посему многие, и даже Паламед, решили, что сделано достаточно, и если троянцы вернут Менелаю жену и казну, то на этом можно будет и закончить.
Итак, в Трою направились Одиссей и Диомед, и Менелай увязался вместе с ними — никто не ждал от него большой пользы, но духу отказать ему тоже ни у кого не нашлось. Как ни странно, но новая речь Менелая перед советом Трои произвела впечатление — вздохи, слезы и душераздирающий рассказ о страдании оставшейся без матери дочери Гермионы растрогали старцев. Одиссей после него напирал на дурной пример, который поступок Александра и Елены подает всем народам, а также на тяготы войны и угрозу разорения Трои. В итоге все участники совета, кроме Антимаха, решили послать за Приамом и заставить его выполнить требования греков.
Антимах же громко предлагал схватить Менелая и не отпускать его до тех пор, пока не вернут Полидора. В итоге его вытолкали из совета, но своим дебошем он выиграл время — в совет ворвались дети Приама, и расклад переменился. Панф пытался укорять Гектора, но тот напомнил, что Елена просила убежища, и оно было ей даровано, а нарушать эту клятву так же кощунственно, как подавать дурные примеры. Приамид предложил свой выход из ситуации — вернуть Менелаю его казну, а вместо Елены дать в жены Кассандру или Поликсену, дочерей Приама, еще не имевших мужа.
Менелай приготовился произнести яростную отповедь, но тут в совет вошел Эней, еще не остывший от гнева на то, как его, безоружного, гнал Ахиллес со своими мирмидонцами, словно кабана, и заявил, что никаких переговоров вообще не будет, а что до дурных примеров, то греки воровали жен искони — Европу из Сидона, Медею из Колхиды, так что небо на землю не рухнет, если Елена останется с Александром. А судьба еще одного сына Приама его, сына Анхиза, имевшего и свои права на царский трон, волнует меньше всего — этого Эней не сказал, но наверняка подумал именно так.
Так что послов на сей раз разве что взашей не вытолкали — хуже, чем в прошлый раз. А разозленные Агамемнон с Менелаем устроили Полидору публичную казнь — перед стенами Трои, на виду у Приама, Гекабы и всех троянцев. Беднягу забили камнями лишь за то, что самолюбие Менелая в очередной раз уязвили — в конце концов, мы взяли царевича в плен не в бою, так что даже в сопротивлении обвинить не могли.
А потом случилась еще одна некрасивая история с очередным сыном Приама. Я уже говорил о том, что наш юный герой Ахиллес нашел свою настоящую мужскую любовь в обьятиях своего старшего друга Патрокла. Всё-то у них было общее, даже Брисеиду с Диомедеей они делили поровну. Но постоянство в итоге так и не стало добродетелью Ахиллеса — как-то во время своих рысканий вокруг Трои в поисках вражеских лазутчиков или фуражиров он увидел мальчика, пробиравшегося в храм Аполлона для жертвоприношения. И загорелось душа мирмидонца самой темной похотью — несколько дней он выслеживал отрока, пока, наконец, во время очередной церемонии в храме не напал на него с напристойными предложениями. Подросток испугался, ударил напавшего, вырвался и бросился бежать. А поскольку даже спокойный Ахиллес никогда не отличался терпением, то в гневе и обиде на то, что его отвергли, он не думал ни мгновения — уметил дротом убегавшего между лопаток со всей своей дурной силы.
Однако даже Ахиллесу стало не по себе, когда его клевреты принесли в лагерь труп убитого мальчика — не слишком доблестным выглядело убийство безоружного дитя. Положение спас Одиссей, признавший в нем Троила, младшего сына Приама, и произнесший торжественную и напыщенную речь о том, что всё семейство царя Трои несет на себе бремя преступления, и все они, так или иначе, заслуживают смерти. А для пущей убедительности (потому что видел, что его словесам не очень-то внимают) рассказал о том, что был оракул (не уточнив, кому именно) — Трою не взять, если царевич Троил доживет до двадцати лет. И хотя по виду ребенка было ясно, что ждать оставалось еще долго, лет шесть-семь, Ахиллес приободрился, а под его сверкающим взглядом, усугубленным поджатыми в нить губами и раздутыми ноздрями, все окружающие поспешили разойтись от греха подалее. А тело Троила потом обменяли на выкуп, и семья смогла его достойно похоронить.
Tags: Терситея
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments