Хакан Вольдемар и его багатуры - 17
Конунг Греческий и Петр-царевич (продолжение)
«Илья Муромец и Соловей-Разбойник». Итак, едет Моровлин в Киев, причем не продолжает после приключений со Святогором, пошатавшись по Армении и Израилю — в тексте прямо говорится, что «Он стоял заутреню во Муромли, А и к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев–град, Да и подъехал он ко славному ко городу к Чернигову». Заблудиться на таком маршруте и дотрюхать ажно до горы Елеонской было как-то проблематично… Но у Чернигова внезапно встретилась ему огромная рать не пойми кого (старИна не уточняет, кто это были), которых он перебил, и благодарные черниговляне позвали его к себе воеводою. Но Илья отказался и поехал далее в Киев.
Про тово Соловья даже аниме сымали...
Однако местные предупредили его, что на прямом пути засел «Как у той ли-то у грязи-то у черноей, Да у той ли у березы у покляпыя, Да у той ли речки у Смородины, У того креста у Леванидова Сиди Соловей-разбойник во сыром дубу, Сиди Соловей-разбойник Одихмантьев сын; А то свищет Соловей да по-соловьему Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному, И от его ли-то, от посвисту соловьего, И от его ли-то, от покрику звериного, То все травушки-муравы уплетаются, Все лазуревы цветочки отсыпаются, Темны лесушки к земли вси приклоняются, А что есть людей, то все мертвы лежат». Изо всех, кстати, гипотез про реку Смородину («русский Стикс» и прочая бредотня) самая нормальная — реальная река Смородинка, протекающая в Брянской области недалеко от села Карачева (кстати) и вытекающая из болота («грязи»).
Ну а «леванидов крест» — это крест из ливанского дерева, то бишь кедра (не нашего, а ихнего), на таком распяли Хрестоса. В общем, не отпускают Муромлянина «израильские корни»… Короче, поехал Илья на Смородину, к Леванидову кресту, Соловей спочал свистеть и гнуть растительность, так что Бурушка-Косматушка заспотыкался. За что ему и досталося: «Ах ты, волчья сыть да и травяной мешок! Али ты идти не хошь, али нести не мошь? Что ты на корзни, собака, потыкаешься? Не слыхал ли посвисту соловьего, Не слыхал ли покрику звериного, Не видал ли ты ударов богатырскиих?» Сам же богатырь пульнул в Одихмантьевича стрелою, вышиб правый глаз «со косицею», связал, привязал к седлу и повез трофей в Киев.
...и дажыж кинофильму
Всё сие увидели три дочки Соловеичны и призвали своих мужей напасть на Моровлина с рогатинами — но внезапно сам Соловей приказал им рогатины побросать и «Вы зовите мужика да деревенщину, В свое гнездышко зовите соловьиное, Да кормите его ествушкой сахарною, Да вы пойте его питьицем медвяныим, Да и дарите ему дары драгоценные». Но Илья (чего-то опасаясь) на посулы не поддался и проехал прямо в Киев. Там князь Владимир его «принял с почестем», угостил, выслушал рассказ о всем том, что случилось, и пристал к Соловью: «Засвищи-тко, Соловей, ты по-соловьему, Закричи-тко, собака, по-звериному». Но бандитище отказалося: «Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю, А не вас-то я хочу да и послушати, Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца, Да его хочу-то я послушати».
Князь попросил Илью, и тот позволил Соловю «показать пробник». Тот тяпнул вина и засвистел так, что «Маковки на теремах покривились, А околенки во теремах рассыпались От его от посвисту соловьего, А что есть-то людишек, так все мертвы лежат; А Владимир-князь-от стольнокиевский, Куньей шубонькой он укрывается». За такой фармазон Муромлян вывез Одихмантьевича во чисто поле и срубил голову нафих. И старИна бодро, но несколько внезапно резюмирует: «А тут, Соловью (!!?), ему и славу поют, А и славу поют ему век по веку»… Такова былина.
Бандит, карочи
«Илья Муромец и голи кабацкие». Случился як-то у князя Владимира пир — а Муромляна на него не позвали! Абидна!!! Так осерчал «старОй казак», шта взямши лук и пошел пулять с его по Киеву: «На церквах-то он кресты вси да повыломал, Маковки он залочены вси повыстрелял». И при эфтом кричамши голи кабацкой, штобы оне хватали золотые маковки и пропивали их в кабаках. ДолОжили, понятное дело, про то князю, и он стал думать — как справить ошибище и позвать богатыря на пир: «Самому пойти мне-то, ВладЫмиру, не хочется, А Опраксию послать, то не к лицу идет». Но тут мимокрокодил Добрыня Никитич, его князь с поручением и посламши.
Пришел Никитич к побратиму и грит: «Ай же, братец ты мой да крестовый, Старыя казак да Илья Муромец! Я к тоби послан от князя от Владымира, От Опраксы королевичной, А й позвать тебя да й на почестен пир». Илья подумамши и… согласился. Пришли оне на пир, и Владимир обрадоМамшись: «Ай же, старыя казак ты, Илья Муромец! Твое местечко было да ведь пониже всих, Топерь местечко за столиком повыше всих! Ты садись-ко да за столик за дубовыи». И «Тут кормили его ествушкой сахарнею, А й поили питьицем медвяныим. Они тут с Ильей и помирилися». А что «мРАксиЗДские фольклориЗДы» видели об этой старИне «классовую борьбу бедноты супротив исплататаров» — это на их мРАксиЗДской совести… Такова былина.
«Илья Муромец и Соловей-Разбойник». Итак, едет Моровлин в Киев, причем не продолжает после приключений со Святогором, пошатавшись по Армении и Израилю — в тексте прямо говорится, что «Он стоял заутреню во Муромли, А и к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев–град, Да и подъехал он ко славному ко городу к Чернигову». Заблудиться на таком маршруте и дотрюхать ажно до горы Елеонской было как-то проблематично… Но у Чернигова внезапно встретилась ему огромная рать не пойми кого (старИна не уточняет, кто это были), которых он перебил, и благодарные черниговляне позвали его к себе воеводою. Но Илья отказался и поехал далее в Киев.
Про тово Соловья даже аниме сымали...
Однако местные предупредили его, что на прямом пути засел «Как у той ли-то у грязи-то у черноей, Да у той ли у березы у покляпыя, Да у той ли речки у Смородины, У того креста у Леванидова Сиди Соловей-разбойник во сыром дубу, Сиди Соловей-разбойник Одихмантьев сын; А то свищет Соловей да по-соловьему Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному, И от его ли-то, от посвисту соловьего, И от его ли-то, от покрику звериного, То все травушки-муравы уплетаются, Все лазуревы цветочки отсыпаются, Темны лесушки к земли вси приклоняются, А что есть людей, то все мертвы лежат». Изо всех, кстати, гипотез про реку Смородину («русский Стикс» и прочая бредотня) самая нормальная — реальная река Смородинка, протекающая в Брянской области недалеко от села Карачева (кстати) и вытекающая из болота («грязи»).
Ну а «леванидов крест» — это крест из ливанского дерева, то бишь кедра (не нашего, а ихнего), на таком распяли Хрестоса. В общем, не отпускают Муромлянина «израильские корни»… Короче, поехал Илья на Смородину, к Леванидову кресту, Соловей спочал свистеть и гнуть растительность, так что Бурушка-Косматушка заспотыкался. За что ему и досталося: «Ах ты, волчья сыть да и травяной мешок! Али ты идти не хошь, али нести не мошь? Что ты на корзни, собака, потыкаешься? Не слыхал ли посвисту соловьего, Не слыхал ли покрику звериного, Не видал ли ты ударов богатырскиих?» Сам же богатырь пульнул в Одихмантьевича стрелою, вышиб правый глаз «со косицею», связал, привязал к седлу и повез трофей в Киев.
...и дажыж кинофильму
Всё сие увидели три дочки Соловеичны и призвали своих мужей напасть на Моровлина с рогатинами — но внезапно сам Соловей приказал им рогатины побросать и «Вы зовите мужика да деревенщину, В свое гнездышко зовите соловьиное, Да кормите его ествушкой сахарною, Да вы пойте его питьицем медвяныим, Да и дарите ему дары драгоценные». Но Илья (чего-то опасаясь) на посулы не поддался и проехал прямо в Киев. Там князь Владимир его «принял с почестем», угостил, выслушал рассказ о всем том, что случилось, и пристал к Соловью: «Засвищи-тко, Соловей, ты по-соловьему, Закричи-тко, собака, по-звериному». Но бандитище отказалося: «Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю, А не вас-то я хочу да и послушати, Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца, Да его хочу-то я послушати».
Князь попросил Илью, и тот позволил Соловю «показать пробник». Тот тяпнул вина и засвистел так, что «Маковки на теремах покривились, А околенки во теремах рассыпались От его от посвисту соловьего, А что есть-то людишек, так все мертвы лежат; А Владимир-князь-от стольнокиевский, Куньей шубонькой он укрывается». За такой фармазон Муромлян вывез Одихмантьевича во чисто поле и срубил голову нафих. И старИна бодро, но несколько внезапно резюмирует: «А тут, Соловью (!!?), ему и славу поют, А и славу поют ему век по веку»… Такова былина.
Бандит, карочи
«Илья Муромец и голи кабацкие». Случился як-то у князя Владимира пир — а Муромляна на него не позвали! Абидна!!! Так осерчал «старОй казак», шта взямши лук и пошел пулять с его по Киеву: «На церквах-то он кресты вси да повыломал, Маковки он залочены вси повыстрелял». И при эфтом кричамши голи кабацкой, штобы оне хватали золотые маковки и пропивали их в кабаках. ДолОжили, понятное дело, про то князю, и он стал думать — как справить ошибище и позвать богатыря на пир: «Самому пойти мне-то, ВладЫмиру, не хочется, А Опраксию послать, то не к лицу идет». Но тут мимокрокодил Добрыня Никитич, его князь с поручением и посламши.
Пришел Никитич к побратиму и грит: «Ай же, братец ты мой да крестовый, Старыя казак да Илья Муромец! Я к тоби послан от князя от Владымира, От Опраксы королевичной, А й позвать тебя да й на почестен пир». Илья подумамши и… согласился. Пришли оне на пир, и Владимир обрадоМамшись: «Ай же, старыя казак ты, Илья Муромец! Твое местечко было да ведь пониже всих, Топерь местечко за столиком повыше всих! Ты садись-ко да за столик за дубовыи». И «Тут кормили его ествушкой сахарнею, А й поили питьицем медвяныим. Они тут с Ильей и помирилися». А что «мРАксиЗДские фольклориЗДы» видели об этой старИне «классовую борьбу бедноты супротив исплататаров» — это на их мРАксиЗДской совести… Такова былина.