Ретрокнига - 23. Поэзия, полиция и бессмыслица

Дамы, как известно из классики, бывают приятными и приятными во всех отношениях. Ежели же перевести сию метафору на книги, то опус Роберта Дартона под интригующим названием "Поэзия и полиция" - это приятная дама, мелькнувшая в окне быстро и мимо умчавшегося поезда... Так что и не понятно - была ли сия дама приятной, или это я просто не смог как следует разглядеть.

Книжица сия (а в ней всего-то, со всеми приложениями, 190 страниц) пользуется "в этих ваших онторнетах", судя по количеству рецензий, некоей популярностью у "небыдл". Однако, судя уже по содержанию оных рецензий, большинство писавших ее не читали (ну, как обычно). Они, видимо, довольствовались аннотацией и содержанием, рисующим заманчивые картины:

Ее сюжет связан с вторичным распутыванием обстоятельств одного дела, однажды уже раскрытого парижской полицией. Речь идет о распространении весной 1749 года крамольных стихов, направленных против королевского двора и лично Людовика XV. Пытаясь выйти на автора, полиция отправила в Бастилию четырнадцать представителей образованного сословия — студентов, молодых священников и адвокатов.

Однако всё это было бы хорошо [бы], когда [бы] автор сделал одну простую вещь (одну!) - сел и перед написанием книги подумал над тем, зачем он ее пишет. Не, ну до смешного - в напыщенном вступлении поминаются всуе Мишель Фуко и Юрген Хабермас, однако формулировки того, что автор хочет рассмотреть и доказать, нету, кроме раслывающихся, как кисель по столу, словес о "системах массовых коммуникаций".

Затем, правда, становится немного легче - автор излагает историю "хватания и непущания" 14 парижан в 1749 году с крамольными стишками о ЕКВ, его возлюбленной мадам де Помпадур и "особах, приближенных к королевской". Однако потом автор начинает задаваться вопросами и отвечать на них. Сперва кошерными: каков был "след двора" в распространении запрещенной поэзии, кто обычно сочинял подобные вирши, кто их читал и распространял, как отражались в них события реальной истории...

Но постепенно вопросы становятся всё более риторическими: как воспринимали эту поэзию современники, на какие мелодии песни звучали, можно ли считать эти стихи "выражением общественного мнения", и что такое вообще в XVIII веке общественное мнение, и "льзя" ли говорить о надвигающейся революции?.. При том, что внятного ответа на эту группу вопросов автор так и не дает, констатируя постоянно что "XVIII век это вам не сейчас" и "источников так мало, так мало", к концу же книги внятность вовсе исчезает, и нить повествования теряется в каких-то попытках (робких) снова помянуть всуе Хабермаса с Фуко.

В общем, "а сказать-то чего хотел, мил человек?" А в ответ - тишина...