qebedo (qebedo) wrote,
qebedo
qebedo

Categories:

Терситея (окончание)

Калхант предусмотрительно не поплыл с основной массой войска, и примкнул к тем, кто отправился по суше в Колофон. Там, на свою беду, он встретил Мопса, сына Аполлона, известного прорицателя. Два оракула в одном месте живут всегда, как кошка с собакой, вот и Калхант с Мопсом сцепились очень быстро, и всё по тому же поводу — кто из них настоящий ясновидец, а кто шарлатан и надуватель. По этому случаю у них состоялось официальное состязание, и выиграл его Мопс — всё-таки он был настоящим сыном Аполлона и дар свой унаследовал от отца, а не питался, как Калхант, милостями Артемиды, которой после разрушения Трои надоел, и она его без сожаления бросила. Проиграв, бывший верховный жрец всегреческого войска впал в такой стыд, что умер от удара.
Для рассказа же о судьбе остальных вождей греческого ополчения мне нужно вернуться назад — к казни Паламеда. Когда весть об этом достигла его отца Навплия, царя Эвбеи, тот приплыл в наш лагерь и потребовал от вождей возмещения, но ничего не добился — Агамемнон, Менелай, Диомед, Одиссей и Идоменей не собирались признавать свою неправоту в этом деле и настаивали на том, что казнили изменника. Старик вернулся домой ни с чем, и затаил злобу с обидой. Вернувшись в Грецию, Навплий задумал небывалый обман, подсказать который уму могло только обливавшееся кровью из-за смерти любимого сына сердце. Женам своих обидчиков — Клитемнестре в Микенах, Меде в Кноссе и Эгиалее в Аргосе — он сообщил, что их мужья завели себе в лагере по наложнице — Хрисеида у Агамемнона, Крессида у Диомеда и какая-то дарданка у Идоменея — которых они по возвращении хотят сделать царицами, выгнав старых жен из дворцов. Женщины поверили в этот обман, и бросились изменять мужьям, стараясь обзавестись поддержкой ко времени их возвращения.
Когда же на Эвбее узнали о разорении Трои, Навплий уговорил Посейдона (в обмен на гекатомбу — боги, как и люди, чувствительны к знакам внимания, и чем те больше — тем более чувствительны) устроить ту самую бурю у горы Кафереи, а на скалах зажег ложный маяк. Именно там и сгинуло много греков, возвращавшихся домой морем. Так Навплий мстил за смерть Паламеда.
Когда Идоменей возвратился на Крит, он нашел там анархию и гражданскую войну. В его с Мерионом отсутствие островом управлял Левк, сын бронзового чудища Талоса (либо его мать нагло врала, либо бронзовый зверь и вправду был чем-то невообразимым), который после клеветы Навплия соблазнил Меду, жену Идоменея, лишь для того, чтобы получить возможность убить ее и царских детей, захватить часть критских городов и объявить войну тем, кто вернулся из-под Трои. Борьба с узурпатором получилась долгой и тяжелой, Идоменею в один момент даже пришлось бежать с острова, но в итоге он победил и жил в мире и счастье со своим другом Мерионом-Ляжкой — их даже похоронили в одной могиле, как Ахиллеса и Патрокла.
Диомед и Сфенел вернулись в Аргос, и там-то царь узнал, что его жена Эгиалея изменила ему по наущению Навплия. Поскольку он сам приплыл не один, а с Крессидой, ситуация была довольно запутана — особенно если учесть, что Эгиалея спуталась не с кем-нибудь, а с Кометом, сыном Сфенела. Верный доселе Диомеду Капанид не смог пойти против детей (Комета поддержал и его младший брат Килараб), так что Аргос раскололся на сторонников и противников вернувшегося из-под Трои Тидида. Тот пытался задобрить богов, строя пышные храмы — Афине в Аргосе и Мофоне, Аполлону в Трезене — но Эгиалея, Комет и Килараб заручились помощью захватившего Микены Эгиста, убийцы Агамемнона, и таки выгнали Диомеда из Арголиды (убить его помешал Сфенел, которому остатки былой дружбы этого не позволяли). Мой двоюродный племянник долго скитался, совершая всякие удивительные подвиги — на острове феаков даже убил дракона, защищаясь тем самым золотым щитом ликийца Главка, выменянным на свой бронзовый — пока не осел у италийских варваров, основав город Брундисий. Как он умер, точно неизвестно, рассказывают разное — то ли его убил соправитель, то ли сын Тидея просто бесследно исчез, а некоторые всерьез утверждали, что Афина даровала Диомеду бессмертие, поселив на Островах Блаженных.
Менелай всё никак не мог решить, любить ли ему Елену так, будто ничего не было, или бросить (убить он сразу не смог, а потом тем паче не решался). Мне, честно говоря, стало ее жалко — и из-за того, что это наша с Артемидой проказа заварила всю ту кашу с золотым яблоком, и потому, что жизнь ее сложилась невесело, и в основном не по ее вине, ведь, по сути, она лишь была игрушкой богов, царей и мужчин. Я всеми возможными словами уговаривал Артемиду устроить ее с Менелаем жизнь по-тихому, и когда корабли спартанского царя отчалили из-под Трои, она таки обещала мне выполнить некий хитрый план. Пока суда Менелая болтала буря, отнесшая их аж в Египет, моя богиня сговорилась с Афродитой сделать самый невиданный доселе трюк. Когда корабль входил в устье Нила, Елена на глазах своего мужа исчезла, как дым. Тот едва не сошел с ума — и сошел бы, когда б не увидел ее снова в толпе, встречавшей корабли. Дочь Леды сделала вид, будто не видела мужа много лет, и очень удивлена его появлению. Опешившего Менелая увели в храм Афродиты (называемой там Баст или Бастет), где жрецы вполне серьезно рассказали ему, что в день, когда, как он считает, Александр похитил Елену, его жена на самом деле была перенесена богами сюда, где и жила все эти годы. А грекам и троянцам являлся зловредный призрак, сотворенный чарами Афродиты, который возбуждал в них злобу и ненависть для кровопролитной войны. Это-то призрак и исчез, едва достиг берегов Египта, где чары рассеялись.
Не знаю, кто бы мог на самом деле купиться на такое — разве что измученный многолетними страданиями муж, не одаренный особым умом, то бишь Менелай. Он свято уверовал в то, что боги его обманули, и Елена чиста и невинна — потому что этот вариант позволял ему жить с ней дальше и безо всяких задних мыслей наслаждаться семейным счастьем после того, как они вернулись в Спарту. Увы, счастливо умер Менелай, но не Елена — она пережила мужа, и после погребения его сыновья от наложниц Никострат и Мегапент выгнали мачеху из Лаконии. В поисках пристанища дочь Зевса отправилась на Родос, к подруге юности Поликсо. К сожалению, она мало интересовалась до того жизнью подруги — иначе знала бы, что та женилась на Тлеполеме, а после его смерти обвиняла во всем Елену. Притворно радушно приняв ее, Поликсо велела служанкам во время купания схватить подругу и повесить на дереве. Вот так умерла прекраснейшая женщина Греции, чья красота принесла ей так мало счастья. Болтают, что после смерти Елена перенеслась на остров Левка, где живет с Ахиллесом. Увольте меня в это верить — более неподходящей друг другу пары я не знал, и оба они вряд ли этого когда-нибудь хотели.
Осталось рассказать лишь о возвращении Агамемнона. Он предусмотрительно не стал отплывать от Трои сразу, из-за чего даже поссорился с Менелаем — братья расстались друг с другом во гневе, чтобы более никогда не увидеться. Его прибытие в Микены с Кассандрой подтвердило в душе Клитемнестры все наветы Навплия и оправдало связь со злейшим врагом мужа — Эгистом, сыном Фиеста, отпрыском младшей ветви Пелопидов, взаимно со старшей истреблявшей друг друга вот уже второе поколение подряд. В ночь возвращения Эгист убил Агамемнона, а Клитемнестра — Кассандру, предсказавшую на пороге смерти свою судьбу оракулом, которому вновь никто не поверил. За эту смерть отомстили потом дети Агамемнона, Орест и Электра, но это уже совсем другая история. Так закончил свою жизнь грозный  царь Микен, начавший Великую войну и совершивший кое-что великое, но еще больше суетного и дурного.
Мы же с Фоантом и прочими этолийцами воспользовались старой куретской мудростью «спешит лишь тот, кто хочет рассмешить народ», отплыли из-под Трои в числе последних и тихо-мирно добрались до родных берегов, успокоившись сердцами, когда увидели старые мшистые каменные стены Калидона.

XI. Телегония

Жизнь моя вышла на рубеж, за которым начиналась старость. Полвека — это срок, после которого от мужчины уже ничего не ждут, кроме рассказов у очага долгими зимними вечерами. Да, рассказать мне было о чем: о Великой охоте, походе Семерых на Фивы и затее Эпигонов, о Великой войне — мало в какой жизни случалось столько. Артемида во время наших встреч всё чаще называла меня «мой старикан», а однажды то ли с раздражением, то ли с печалью (когда она пыталась демонстрировать чувства, ее всегда было сложно понять) сказала, что самое грустное в доле богини — смотреть, как старятся смертные, которые дороги ее сердцу. Например, когда богиня зари Эос выпросила для своего возлюбленного Тифона (отца Мемнона) бессмертие, она позабыла о вечной молодости. В итоге царь Эфиопии сморщился и ссохся, превратившись в сверчка, которого пришлось держать в маленькой клетке.
Я тут же взял с Артемиды слово, что она для меня бессмертия просить не будет. Что я о себе вообразил, фыркнула она, но слово дала. И тогда я раскрыл своей богине то, что уже давно камнем лежало у меня на душе. Я многое в своей жизни видел, слышал и понял, но так пока ничего значительного не сделал сам. И теперь хочу это исправить — чтобы спокойно умереть в мире с самим собой. И дело, которое мне нужно сделать — погубить Одиссея.
До сей поры Артемида слушала меня несколько рассеяно, но тут встрепенулась. Всего-то дел, вскричала она — Посейдон в злобе на Одиссея еще за то, что тот убил его сына Кикна в самом начале войны, а теперь, после ослепления еще одного сына, циклопа Полифема, вообще в ярости, и преследует итакийца уже который месяц по всем морям. Нужно лишь попросить понастойчивее — и бог морей окончательно утопит этого выскочку так глубоко, что ни один ныряльщик не достанет его костей.
Нет, мне не достаточно было просто его убить. Я хочу, чтобы он умер так, как умерли Паламед и Аякс — обманутые, преданные и оклеветанные. Пусть он перед смертью будет обманут, и пусть смерть его придет оттуда, откуда он не ждет. Но прежде всего нужно было знать, где он сейчас — вся Греция не слышала об Одиссее уже несколько лет. Надеюсь, он не умер быстро, избежав возмездия за всё то, что совершил?
Артемида меня успокоила: следить за приключениями Одиссея с некоторых пор стало любимой забавой богов — Афины (как покровительницы), Гефеста (тот близко знавал еще его деда Автолика, известного мошенника), Посейдона (из-за ослепления Полифема), а также самой Артемиды, потому что ей, как всегда, просто скучно. Сейчас Лаэртид после многих лет скитаний наконец-то направляется домой, на Итаку, где его ждет целая орава женихов, подбивающих клинья к его жене Пенелопе — хотя эти-то молодчики уверены, что она давно как вдова, и хватит уже трону пустовать. Одни говорят, что Пенелопа упирается и до сих пор хранит верность мужу, другие — что она давно переспала с каждым (подбив их таким образом друг против друга), но в любом случае они никак не договорятся о том, кто из них станет мужем.
Я спросил, сколько женихов. Пятнадцать. И никто из них не был на Великой войне. Нет, против Одиссея, даже если он будет один, у них ни шанса — воин, защищавший от разъяренных троянцев тело Ахиллеса, перебьет три раза по пятнадцать простых наглых мужиков и глазом не моргнет. Но поскольку все они люди знатные и с большой родней, то споры и претензии о посмертном возмещении неизбежны, и дабы не воевать со всем своим народом, Одиссей прибегнет к третейскому суду. Вряд ли он обратится к Нестору в Пилосе, к Менелаю в Спарте или тем более к Алету, сыну Эгиста, в Микенах. Значит, дорога ему одна — к молоссам и их царю Неоптолему. Одиссей будет уверен, что сын Ахиллеса достаточно молод и почтителен к нему, чтобы добиться нужного результата.
И я отправился в Эпир. Неоптолем меня совсем не помнил (мы  мало общались под Троей, да и годы взяли свое), так что я представился прорицателем из Калидона — пара трюков, обычных для этой братии, да помощь Артемиды, и вот я уже человек, без оракула которого царь молоссов шагу не ступит. И когда Одиссей и разъяренная родня убитых им (как мухи за обедом) женихов прибыли ко двору Неоптолема, требуя рассудить спор по справедливости, рыжий молодчик, конечно же, бросился за советом ко мне.
Из разговоров с Пирром я знал, что тот давно положил глаз на остров Кефалонию, мечтая добыть для «Великой Молоссии» морской порт. Одиссей, понятное дело, на такое никогда не согласится. И потому я сказал оракул — царь Итаки должен покинуть остров и скитаться по суше, пока не найдет людей, не знакомых с корабельным делом. Неоптолем был в восторге. Зато Одиссей сразу же захотел со мной встретиться, что было категорически невозможно — слишком хорошо он, в отличие от Пирра, меня знал. Посему вместо меня прорицателя изобразил мой раб, благо царь Итаки решил явиться в тайне от царя молоссов. И получил свой оракул — о том, что погибнет от руки сына.
Поэтому Одиссей, вернувшись на Итаку, сразу же отправил в изгнание Телемаха — принц Итаки отплыл в Пилос, к Нестору, с которым сдружился во время поисков отца и на дочери которого Поликасте женился. А сам сын Лаэрта взвалил на плечо весло и отправился пешком по странам — ища ту, в которой его спросят, что за вещь он несет? Конечно, далеко идти не пришлось — у нас в Греции люди, не живущие у моря, а особенно горцы, не любят далеко уходить от дома. Посему к северу от Эпира, в Феспротии, Одиссея уже окликнули — что это за лопата? Но Артемида устроила так, что местная царица, Каллидика, окрутила нашего героя и женила на себе. Так они несколько лет и прожили — Телемах в Пилосе, нежась с Поликастой, Одиссей в Феспротии под крылышком у Каллидики, а Пенелопа — управляя Итакой от имени очередного младенца, Полипорта.
Вся эта долголетняя идиллия нужна была мне для очень важного звена в плане — на острове нимфы Кирки, где Одиссей во время своих скитаний неплохо отдохнул с хозяйкой, подрастал его сын Телегон. Когда малыш достиг уже возраста, позволяющего держать копье, заглядываться на гетер и считать себя самым сильным человеком в мире, я приплыл на остров и сказал ему, что пришла пора свидеться с отцом, прославленным героем Великой войны. Кирка отнеслась к этой идее скептически, но я продолжал оставаться «знаменитым оракулом из Калидона», а Артемида намекнула нимфе, что ее мнение особо не в счет. Так что Телегон и его мать собрали верных слуг, погрузились в корабль и поплыли на Итаку.
К тому времени Одиссей вернулся — в первую очередь потому, что подрос Полипойт, его сын от Каллидики, а попытки выгнать его, чтобы избежать моего предсказания, закончились тем, что царица феспротов решила — сын ей куда нужнее и полезнее, чем муж. Так что Лаэртид вернулся на родину предков несолоно хлебавши, где его, на самом деле, уже не сильно ждали вернувшийся (и овдовевший) Телемах и Полипорт. Назревала большая семейная драма, но тут объявились мы — я, Телегон и его люди.
Час настал. Мне удалось убедить Телегона, что это не Итака, а захваченная у его отца эпиротами Кефалония, и вышедшие ему навстречу вооруженные люди — враги Одиссея. Состоялось очередное побоище, в котором царь Итаки был убит собственным сыном — Телегон смог пробить его кожаную броню, заговоренную от металла, копьем с острием из шипа ската. Таким образом, сбылся мой оракул — еще бы, ведь я сам приложил столько сил для того, чтобы его исполнить. Перед тем, как он умер, я показался Одиссею и сообщил, что Телегон — его сын, а оракул он получил от моего раба. Лаэртид не стал проклинать ни меня, ни богов, а лишь произнес «Паламед и Аякс», отвернулся к морю и испустил дух.
В общем-то, так всё и завершилось. Пришлось (с помощью Артемиды, естественно) утешить всех — хотя горевал по-настоящему один лишь Телегон (да и он недолго, ибо отца всё равно не знал), а Телемах, Полипорт и Пенелопа были уже сыты  приключениями и метаниями Одиссея по горло. Мне даже удалось сладить две невероятнейшие свадьбы — свести Телемаха с Киркой, а Телегона с Пенелопой. Кирка смогла сплавить невестку с сыном прямо на Острова Блаженных, оставшись с Телемахом править Итакой. Впрочем, кровь Одиссея всё равно оказалась дурной — его первенец убил жену ради любви к падчерице Кассифоне, которая в отместку и лишила его жизни. Но это уже совсем другая история...
Ну а я — я успокоился. Жизнь прожита, цели достигнуты, осталось мирно доживать старость. Возвращаться в Этолию я не захотел, и стал тем, над кем частенько подсмеивался (и смеюсь до сих пор) — певцом на пирах. А что? Профессия позволяет постоянно бывать в высшем свете, физического труда не требует, уважаемое и достойное дело для старца. И уж рассказать-то мне есть о чем — о Великой охоте, о Семерых против Фив и Эпигонах, о Великой войне, о странствиях Одиссея. Артемида добыла для меня у Аполлона (говорит, что полюбовно, но я подозреваю, что стащила) какую-то чудесную штуку со струнами, которая сама складывает слова в стихи, да еще украшает мой дребезжащий старческий голос. Так что отбоя от предложений выступить у меня нет, я спокойно странствую по Греции, распевая свои песни, в которых, как водится, красоты больше, чем правды, ибо правда не так красива, чтобы всем нравиться.
И зовут меня теперь не Терсит, сын Агрия — это слишком известное и не слишком удобное имя для моей новой профессии. Теперь я — сказитель Демодок.
Tags: Терситея
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments